Я и сам уже начинаю сомневаться, что все это когда-то было на самом деле.
Привиделось мне мое детство, что ли.
Я помню, например, как в деревне, наша семья ела первое из одного большого,
стоящего посередине стола чугуна. Черпали поочереди и, чтобы не накапать на
скатерть, под ложки подставляли большие куски черного хлеба. Хлеб постепенно
пропитывался бульоном и становился очень вкусным.
Ели, конечно, и из обычных тарелок. Залетит, бывало, в такую тарелку муха, выловишь
ее из щей, выкинешь, да и ешь себе дальше. Если в один из таких моментов, кто-либо
из многочисленных привезенных на каникулы городских детей начинал смотреть на
тетю Нюру, бабушкину старшую сестру и хозяйку дома, особенно пристально, та
пожимала плечами и отвечала довольно философски, - “Ну, что поделать, сынок (или
дочка), ей тоже хоцца”.
Заразиться не боялись. Люди в те времена были простые, мудреных названий
заграничных заболеваний не знали и наверное поэтому, болели гораздо реже.
Мухи в деревне – это отдельная история. Сказать, что их было много - ничего не
сказать. Время от времени, Тетя Нюра повязывала два платка так, что один покрывал
волосы, а второй закрывал рот и нос, брала баллончик дихлофоса с изображением
лежащей кверху лапами дохлой мухи и начинала морить. Не знаю почему, я так думаю,
что просто из ненависти к мухам, тетя Нюра расходовала так много дихлофоса, что в
комнатах стоял какой-то белесый туман. Выметали мух потом целыми совками и дня
три можно было жить относительно спокойно.
В дни когда морили мух, горячее почему-то не готовили и все обедали на крыльце.
Основным блюдом всегда была окрошка, которую я в раннем детстве, по малолетству и
скудоумию, терпеть не мог. Почему не было горячего я не понимаю, потому что
использовавшиеся для приготовления пищи керогаз и две керосинки находились не в
доме, а в саду, в специальном строеньице, которое называлось шалашкой.
Над обеденным столом, в углу, был большой иконостас с четырьмя иконами. Три иконы
были в окладах и одна, самая красивая, с Ильей Пророком, без. Старенькая бабушка,
мы так называли прабабушку, бывало говорила мне, - “Смотри, сынок, веди себя
хорошо, а то боженька камушком в лоб кинет”. Косился я на верхнюю левую икону: из-за
оклада было видно только лицо боженьки, сильно напоминающее мне лицо самой
прабабушки, и три крепко сжатых пальца. Так и казалось мне, что держит боженька в
руке кусок гальки, примерно такой, какой у нас была посыпана дорожка перед домом.
Ежился я и старался, находясь в комнате, вести себя прилично. Уж, больно не хотелось
камушком в лоб получить. Оттуда, из-под потолка, боженька уж точно бы не
промахнулся.
Однажды, погожим летним днем, в обеденное время, лет этак за пятнадцать до моего
рождения, зашла в наш дом соседка, тетя Арина. Поздоровалась она со всеми, от
обеда из скромности отказалась и теребя в руке край покрывающего плечи платка,
взглянула на дядю Сережу, тети Нюриного младшего брата. После этого женщина
вздохнула тихонько и начала говорить немного повернув голову в сторону и грустно
смотря куда-то в напралении печки. Говорила она негромко, нехотя и как бы даже
оправдываясь. Дело в том, что тетя Арина была женщина очень добрая и как-то,
совсем не по деревенски, не могла и не любила ругаться.
Как оказалось, накануне залезли к ней в сад местные ребятишки, клубнику воровать. Из
всей ватаги опознать удалось только малолетнего дяди Сережиного сына, Володьку,
который увидев, выскочившую из избы заспанную и немного ошалевшую тетю Арину,
удирать никуда не стал и не ушел с грядок пока не наполнил целый бидон.
Клубники, кстати сказать, доброй тете Арине было совсем не жалко. Бог с ней, с
клубникой с этой. Обидно было другое. Уж больно нагло вел себя малолетний Соколов.
И где он только в свои семь лет слов таких поганых умудрился набраться.
Собственно и пришла-то тетя Арина затем, чтобы потихоньку, на ушко, сказать соседу
какие именно выражения употреблял прошлой ночью его, топчущийся в потемках по
клубничным грядкам, сын.
Нужно отметить, что несмотря на то, что о значении большинства произнесенных им
слов маленький Володя Соколов мог только догадываться, да и то скорее всего
неправильно, употреблял он их очень даже к месту.
Закончила тетя Арина свой рассказ, вздохнула, посмотрела на дядю Сережу, потом на
сидящего у окна кудрявого, похожего на маленького ангелочка Володьку, ей, как обычно,
стало очень жалко ребенка и женщина совсем засмущалась.
В это время маленький Володя, мой будущий двоюродный дядя, облокотился о
подоконник, слегка, явно копируя кого-то из взрослых, закинул ногу на ногу, посмотрел
на тетю Арину и сказал очень спокойно,
- А ш чего ты взяла, што это был
я?
-Тетя Арина даже немножко опешила от такого вопроса, - Ну, как же, сынок,- сказала
она стараясь улыбаться, - мы же с тобой
разговаривали.
- Нет, ты мне шкажи, ты меня там поймала? - продолжал шепелявый в те годы дядя
Володя.
- Нет, сынок, не
поймала.
- Нет, ты мне шкажи, ты меня за руку шхватила? - не унимался
ребенок.
Нет не
схватила.
- А, не пойман - не вор, - Владимир отвернулся и степенно потянулся за ложкой.
Тут, невмешивавшийся до этого в разговор дядя Сережа, взял своими крепкими как
дерево пальцами, большое Володькино ухо и скрутил его так, что всю дорогу от стола
до двери парню пришлось идти на цыпочках. Вывел, провоевавший всю войну в пехоте,
дядя Сережа сына в сени и очень доходчиво там ему объяснил, что такое врать, что
такое не уважать старших и главное, что такое умничать. Не любили у нас в деревне
“шибко вумных” и правильно делали. Все беды от них, дармоедов.